Mail.ruПочтаМой МирОдноклассникиИгрыЗнакомстваНовостиПоискВсе проекты
Источник: AP 2019

«Строгие суждения» — это интервью Владимира Набокова американским и европейским газетам и журналам от Playboy до Esquire за 1962−1973 годы, статьи писателя о Сартре, Ходасевиче и других литераторах, письма, чаще всего гневные, в редакции различных изданий. Впервые эта книга вышла на английском языке в 1973 году, и через 45 лет, в 2018-м, ее перевели в России.

Набоков всегда подчеркивал расстояние между персонажами и своих книг, и автором. По сути, узнать что-то о Набокове как о человеке возможно как раз из интервью и писем, которые стали важным дополнением к его автобиографии «Память, говори».

С помощью своих нехудожественных текстов Набоков последовательно выстраивает собственную хронологию своей жизни.

Писатель с видимым удовольствием участвует в игре «я никогда не»: я никогда не ходил к психоаналитикам, которых искренне презирал, не напивался, не употреблял мальчишеских слов из трех букв, не говорил экспромтом на занятиях со студентами.

Все верно, автор «Дара» и «Защиты Лужина» читал с листа 2000 страниц лекций о русской литературе. Все свои тексты Набоков более полувека писал, стоя у конторки, и по усталости продолжал за столом, чернилами на бумаге, а позднее карандашом на специальных карточках. За машинописные версии его произведений с 1925 года отвечала супруга. Она и остановила сомневающегося Набокова, когда тот в 1950 году направлялся в сад, чтобы сжечь там первые главы «Лолиты».

Вскоре после выхода книга стала бестселлером. Стэнли Кубрик взялся за экранизацию романа. Впрочем, Набоков написал к этой картине сценарий. На премьеру фильма в Нью-Йорке в 1962 году писателя вместе с семьей захватила королева Елизавета. Фильм автору оригинала понравился, но Набоков не мог полностью проконтролировать съемки и высказал недовольство тем, что режиссер снял не все так, как было написано.

Внимание Набокова к кинематографу после премьеры не угасло, несколько его книг были экранизированы, но эти опыты почти не заметили. В одном из интервью Набокова спросили, какие эпизоды из истории мировой литературы он был хотел увидеть на экране, и оказалось, что автора «Приглашения на казнь» интересует свадьба Эдгара Аллана По, пикник Льюиса Кэрролла, и вид русских, которые уходят с Аляски в восторге от заключенной сделки, а рядом — «аплодирующий тюлень».

Увлечение кино началось у писателя в детстве: первые свои фильмы Набоков увидел во сне, ему ночами приходили истории о побеге и долгих странствиях, еще задолго до эмиграции писателя из Советской России.

Набоков, как адский педант, использует любую возможность поправить собеседника, прежде всего самого себя: «Даже сон, который я пересказываю жене за завтраком, — это всего лишь черновой набросок». Почти маниакальное внимание к деталям: будучи преподавателем, Набоков требовал от студентов знания того, что насекомое в «Превращении» Кафки — это навозный жук, а не таракан, а без карты Дублина и плана вагона «Москва-Петербург» невозможно понять ни «Улисса» Джеймса Джойса, ни «Анну Каренину» Толстого.

Основной источник всех историй о Набокове — интервью. Впрочем, стоит избегать полного доверия словам того автора, который старался контролировать всю печатную информацию о себе. Кажется, Набоков испытывал почти физиологическое отвращение перед сырой речью, даже диалоги в его книгах могли быть лишь «к месту».

Кокетливо называя себя косноязычным, Набоков давал все свои интервью письменно, часто писал себе вопросы сам и обязывал журналистов публиковать его версию текста без изменений.

Писатель следил за всеми переводами своих книг на английский и французский язык. Из-за этой опасливости Набоков сам перевел «Лолиту» на русский язык, боясь халтуры советских переводчиков и не ожидая краха полицейского государства в России. По сути, писатель хотел контролировать все следы «Набокова», выстраивая один, не меняющийся образ аполитичного эстета-путешественника, который всегда категорически выносит суждения об окружающем мире.

Набоков постоянно страдает от фактических ошибок, опечаток, неточностей. К 70-летию коллеги и друзья писателя посвятили его творчеству номер журнала «Трикуотерли». Набоков в ответ написал цикл благодарностей и не упустил возможности поправить каждого поздравителя.

Писатель предпочитал гостиницы постоянному жилью, если и мечтал о доме, то только о звуконепроницаемой квартире в центре Нью-Йорка, потому что ненавидел любой шум и вмешательство в свое личное пространство. На все вопросы о родине он отвечал, что «вся Россия, которая мне нужна, всегда со мной — литература, язык, мое собственное русское детство».

Свою аполитичность Набоков демонстрировал уже в 1917 году. Юный литератор только еще заканчивал школу, но уже презирал поп-культуру, не принадлежал ни к одной политической, социальной или литературной группе. Позднее, к хейт-листу писателя прибавилась «ненависть к ночным клубам, яхтам, циркам, порношоу и сальным взглядам голых самцов, заросших волосами как Че Гевара».

В интервью Набоков лишь отмахивается от вопросов о революции 1968 года. Все его политические убеждения умещаются в строку: «Свобода слова — свобода творчества, никаких пыток и казней, а портреты главы правительства своими размерами не должны превышать почтовую марку».

Впрочем, Набоков старательно подчеркивал свои проамериканские взгляды, выступая против сравнения «Сталина и Маккарти, Освенцима и атомной бомбы, безжалостного империализма СССР» с той помощью, которую США оказывает бедствующим странам. Как примерный гражданин автор «Лолиты» брал в аренду телевизор, пил пиво и смотрел, как американцы высаживаются на Луну. Иногда Набоков и сам обгонял время, описывая, как будет выглядеть смайлик, стелс и подземные магистрали.

При этом себя, как особо крупную литературную бабочку, Набоков старался не оценивать и не каталогизировать, отрицая влияния на свое творчество и благосклонно принимая только сравнения с Беккетом и Борхесом.

Периодически все собеседники Набокова вспоминают, что писатель был одержим изучением бабочек. Автор «Лолиты» вместе с длинными и узкоспециальными пассажами рассказывал о «бабочках судного дня», которые мигрировали из Африки в Северную Россию именно в 1881-м — в год смерти императора Александра II. Узор на тыльной стороне их крыл напоминал именно эту смертоносную для царской семьи дату.

Впрочем, самая едкая и трогательная часть книги «Трудные суждения» — огромная статья Набокова против критиков, которые отозвались на комментированное и переведенное им издание «Евгения Онегина». Писатель защищает не только свой труд, но и то, как будут воспринимать Пушкина за океаном. Понимая слабые стороны подстрочного перевода, Набоков все же борется с каждым неточным смыслом.

«Строгие суждения» сегодня, безусловно, можно назвать еще одним законченным произведением Набокова. Читателю остается лишь следить за тем, как писатель годами выстраивает единственно верную версию своей жизни, у которой не должно быть интерпретаций и судьи. Даже свое любимое русское стихотворение Набоков пишет сам и отдает герою одного из своих романов:

Однажды мы под вечер оба
Стояли на старом мосту.
Скажи мне, спросил я, до гроба
Запомнишь вон ласточку ту?

И ты отвечала: еще бы!
И как мы заплакали оба,
Как вскрикнула жизнь на лету!
До завтра, навеки, до гроба,
Однажды на старом мосту…