Mail.RuПочтаМой МирОдноклассникиИгрыЗнакомстваНовостиПоискВсе проекты
29 апреля 2010, источник: Росбалт - Петербург

Блокадная исповедь: Кровь и смерть

Два петербургских 80-летних жителя – Лев Михайлович Михрютин и Александр Петрович Шишлов, — обратились в редакцию с просьбой опубликовать страницы рукописи, оказавшейся у них случайно. Дневники были найдены на помойке неподалеку от дома №56 по улице Савушкина. В простой тетради на листках в клетку – блокадная история женщины, переданная в деталях, от которых холодеет внутри…

«Это моя исповедь – исповедь твоей матери Ангелины Ефремовны Крупновой-Шамовой, вдовы… Береги своего супруга! Очень плохо быть одной – хотя у меня шестеро детей!!! И восемь внучек и внуков, и одна правнучка – Женя.

Кровь и смерть

Ты же знаешь, война жестокая, беспощадная шла…

Умерла 26/IV 1942 г. наша дочь Милетта Константиновна, рожденная 11/VIII 1933 г., – 8 лет 8 месяцев и 15 дней отроду. А Федор жил с 7/IV 1942 по 26/VI 1942 года – 80 дней…

26/IV дочь умерла в час ночи, а в 6 утра кормить Федора грудью – ни одной капли молока. Детский врач сказала: “Я рада, а то мать (то есть я) умерла и оставила бы трех сыновей. Не жалей дочь, она недоносок – умерла бы в восемнадцать – обязательно”.

Ну а раз молока нет, я 3/V 1942 года сдала в Институт переливания крови на 3-й Советской улице не помню, сколько гр., так как я донор с 26 июня 1941 года. Будучи беременной Федей, сдала крови: 26/VI – 300 гр., 31/VII – 250 гр., 3/IX – 150 гр., 7/XI – 150 гр. крови. Больше уже нельзя. 11/XII – 120 гр. = 970 гр. крови.

12/I – 1942 г. – уже давно ходили пешком, я шла по льду наискосок от университета к Адмиралтейству по Неве. Утро было солнечное, морозное – стояли вмерзшие в лед баржа и катер. Шла с 18-й линии В.О. сначала по Большому пр. до 1-й линии и до Невы мимо Меньшикова дворца и всех коллегий университета. Потом от Невы по всему Невскому пр., Староневскому до 3-й Советской…

А как разделась, врач – молодой мужчина — ткнул рукой в грудь: “Что это?” А я ответила: “Буду в четвертый раз матерью”. Он схватился за голову и выбежал. Вошли сразу три врача – оказывается, беременным нельзя сдавать кровь, карточку донора зачеркнули. Меня не покормили, выгнали, а я должна была получить справку на февраль 1942 года, на рабочую карточку и паек (2 батона, 900 гр. мяса, 2 кг крупы), если бы у меня взяли кровь…

Шла обратно медленно-медленно, а дома ждали трое детей: Милетта, Кронид и Костя. А мужа взяли в саперы… Получу за февраль иждивенческую карточку, а это – 120 гр. хлеба в день. Смерть…

Когда на лед взошла, увидела справа под мостом гору замерзших людей – кто лежал, кто сидел, а мальчик лет десяти, как живой, припал головкой к одному из мертвецов. И мне так хотелось пойти лечь с ними. Даже свернула, было, с тропы, но вспомнила: дома трое лежат на одной полутораспальной кровати, а я раскисла – и пошла домой.

Иду по городу, мысль одна хуже другой. На 16-й линии встречаю Нину Куявскую, моя подруга детства, работает в исполкоме. Говорю ей: “Выгнали из доноров и справку на карточку рабочую не дали”. А она говорит: “Иди в женскую консультацию, тебе обязаны дать справку на рабочую карточку”…

Кусочки хлеба, капли воды

В квартире четыре комнаты: наша – 9 метров, крайняя, бывшая конюшня хозяина четырех домов (19, 19А, 19Б, 19В). Воды нет, трубы лопнули, а все равно люди льют в туалеты, жижа льет по стене и застывает от мороза. А стекол нет в окнах, еще осенью все они выбиты от взрыва бомбы. Окно закрыто матрацем, только дырка проделана для трубы от буржуйки…

Пришла домой повеселевшая, а дети рады, что пришла. Но видят, что пустая, и ни слова, молчат, что голодные. А дома лежит кусочек хлеба. На три раза. Взрослому, то есть мне – 250 гр. и три детских кусочка – по 125 гр. Никто не взял…

Затопила печку, поставила 7-литровую кастрюлю, вода закипела, бросила туда сухую траву черничника и земляничника. Разрезала по тоненькому кусочку хлеба, намазала очень много горчицы и очень крепко посолила. Сели, съели, очень много выпили чаю и легли спать. А в 6 часов утра надеваю брюки, шапку, пиджак, пальто, иду очередь занимать. В 8 только откроется магазин, а очередь длинная и шириной в 2–3 человека – стоишь и ждешь, а самолет врага летит медленно и низко над Большим пр. В.О. и льет из пушек, народ разбегается, а потом снова в свою очередь встает без паники – жутко…

А за водой на санки ставишь два ведра и ковшик, едешь на Неву по Большому проспекту, 20-й линии к Горному институту. Там спуск к воде, прорубь, и черпаешь в ведра воду. А вверх поднять сани с водой помогаем друг другу. Бывает половину пути пройдешь и разольешь воду, сама вымокнешь и снова идешь, мокрая, за водой…

Пуповина

В квартире пусто, кроме нас никого, все ушли на фронт. И так день за днем. От мужа – ничего. И вот наступила роковая ночь 7/IV 1942 г. Час ночи, схватки. Пока одела троих детей, белье собрала в чемодан, двоих сыновей привязала к санкам, чтобы не упали – отвезла их во двор к помойке, а дочь и чемодан оставила в подворотне. И родила… в брюки…

Забыла, что у меня дети на улице. Шла медленно, держась за стену своего дома, тихо-тихо, боялась задавить малютку…

А в квартире – темно, в коридоре – вода с потолка капает. А коридор – 3 метра шириной и 12 – в длину. Иду тихо-тихо. Пришла, скорей расстегнула штаны, хотела положить малыша на оттоманку и от боли потеряла сознание…

Темно, холодно, и вдруг открывается дверь – входит мужчина. Оказалось, он шел через двор, увидел двоих детей, привязанных к санкам, спросил: “Куда едете?” А пятилетний мой Костя и говорит: “Мы едем в родильный дом!”

“Эх, дети, наверно, вас мама на смерть привезла”, – предположил мужчина. А Костя и говорит: “Нет”. Мужчина молча взялся за санки: “Куда везти?” А Костюха командует. Смотрит человек, а тут еще одни санки, еще ребенок…

Так и довез детей до дому, а дома зажег огарок в блюдечке, лак-фитиль – коптит ужасно. Сломал стул, разжег печурку, поставил кастрюлю с водой – 12 литров, побежал в родильный… А я встала, дотянулась до ножниц, а ножницы черные от копоти. Фитилек обрезала и разрезала такими ножницами пуповину напополам… Говорю: “Ну, Федька, половина тебе, а другая – мне…” Пуповину ему я обвязала черной ниткой 40-го номера, а свою – нет…

Я же, хоть и четвертого родила, но ничегошеньки не знала. А тут Костя достал из-под кровати книгу “Мать и дитя” (я всегда читала в конце книги, как избежать нежелательной беременности, а тут прочла первую страницу – “Роды”). Встала, вода нагрелась. Перевязала Федору пуповину, отрезала лишний кусок, смазала йодом, а в глаза нечем пускать. Едва дождалась утра. А утром пришла старушка: “Ой, да ты и за хлебом не ходила, давай карточки, я сбегаю”. Талоны были отрезаны на декаду: с 1 по 10 число, ну а там оставалось 8, 9 и 10-е – 250 гр. и три по 125 гр. на три дня. Так этот хлеб нам и не принесла старушка… Но 9/IV я ее увидела мертвую во дворе – так что не за что осуждать, она была хорошим человеком…

Помню, втроем кололи лед, держали в руках лом, считали: раз, два, три и опускали лом, и скололи весь лед – боялись заразы, а в машину лед кидали военные и увозили в Неву, чтобы город был чистым…

Мужчина через дверь сказал: “Врач придет завтра утром”. Старушка ушла за хлебом. Сестра пришла из родильного и кричит: “Где вы, у меня грипп!” А я кричу: “Закройте дверь с той стороны, а то холодно!” Она ушла, а Костя пятилетний встал и говорит: “А каша-то сварилась!” Я встала, печку затопила, да каша застыла, как кисель. Я купила на Сенном рынке 5-го апреля большой кулек манной крупы за 125 граммов хлеба. Мужик шел со мной с Сенной площади до дома, видел моих детей, взял талон на 125 гр. хлеба и ушел, а я начала варить кашу, а каша так и не загустела, хотя я всю крупу всыпала в трехлитровую кастрюлю…

Вот съели мы эту кашу без хлеба и выпили 7-литровую кастрюлю чаю, я одела Феденьку, завернула в одеяло и пошла в роддом имени Ведемана на 14-ю линию. Принесла, мамочек – ни души. Говорю: “Обработайте пупок сыну”. Доктор в ответ: “Ложитесь в больницу, тогда обработаем!” Я говорю: “У меня трое детей, они остались в квартире одни”. Она настаивает: “Все равно ложитесь!” Я на нее заорала, а она позвонила главврачу. А главврач заорал на нее: “Обработайте ребенка и дайте справку в загс на метрики и на детскую карточку.
 
Она развернула ребенка и заулыбалась. Пуповину, перевязанную мной, похвалила: „Молодец, мама!“ Отметила вес малыша – 2,5 кг. В глазки пустила капли и все справки дала. И пошла я в загс – на 16-й линии он располагался, в подвале исполкома. Очередь огромная, люди стоят за документами на мертвых. А я иду с сыном, народ расступается. Вдруг слышу, кто-то кричит: „Нахлебника несешь!“ А другие: „Победу несет!“

Куда и зачем

Выписали метрики и справку на карточку детскую, поздравили, и пошла я к председателю исполкома. По лестнице широкой поднялась и увидела старичка, сидящего за столом, перед ним – телефон. Спрашивает, куда и зачем иду. Отвечаю, что родила сына в час ночи, а дома еще трое детей, в коридоре – вода по щиколотку, а в комнате – две стены лицевые, и к ним прилипли подушки наполовину мокрые, а со стен жижа ползет…

Он спросил: „В чем нуждаетесь?“ Я ответила: „Дочь восьми лет, сидя ночью под аркой на санках продрогла, ей бы в больницу“.
Он нажал какую-то кнопку, вышли три девушки в военной форме, как по команде, подбежали ко мне, одна взяла ребенка, а две – меня под руки и проводили домой. Я расплакалась, устала вдруг, едва-едва дошла до дому…

В тот же день нас переселили в другую квартиру на нашей же лестнице – четвертый этаж. Печка исправная, в окно вставлены два стекла из нашего книжного шкафа, а на печке – 12-литровая кастрюля стоит с горячей водой. Врач женской консультации, пришедшая тоже на помощь, принялась мыть моих детей, первой – Милетту – голая голова, ни одного волоса… Также и у сыновей – тощие, страшно смотреть…

Продолжение следует

Текст публикуется без изменений, исключая небольшие поправки, связанные с орфографией, и столь же незначительные сокращения.